Войти
запомнить меня
или

Книги - 297303 Жанры - 263 Авторы - 66370 Серии - 6302 Пользователи - 85732



Исторические очерки состояния Византийско–восточной церкви от конца XI до середины XV века
От начала Крестовых походов до падения Константинополя в 1453 г.
I. Взгляд на взаимные отношения церкви Греческой и Латинской

Времена византийских патриархов Фотия (в IX в.) и Михаила Керулария (в XI в.) совершенно справедливо считаются эпохой, когда случилось действительное разделение Церкви на Восточную и Западную. Но нет сомнения, эта взаимная вражда двух сестер–церквей улеглась бы, сгладилась бы, — с течением времени между ними возникло бы если не единение, полное и всецелое, то по крайней мере установились бы более или менее миролюбивые отношения. Но этому не суждено было последовать. Причиной этого были все новые и новые столкновения, какие имели место во взаимных отношениях между греками и латинянами в остальное время существования Греческой империи в XII, XIII, XIV и XV веках. Обстоятельства эти не только не способствовали к умиротворению вражды между двумя названными Церквами, но еще более усиливали взаимный антагонизм.

При взгляде на историю Восточной церкви с XII по XV вв., т. е. до падения Византии, хотелось бы прежде всего объяснить, чем обусловливалось прогрессивное возрастание нерасположения церкви Восточной и Западной, и в каких примечательных фактах это отражено.

Одним из значительных факторов, содействовавших такому отчуждению двух родственных по своей вере народов — греков и латинян — были крестовые походы, начавшиеся с конца XI века и продолжавшиеся до исхода XIII века. Западные крестовые походы Довели нерасположение греков к латинянам до высшей степени напряжения. Прежде всего эти походы имели то следствие, что они наводнили Греческую империю разного рода предпринимателями с экономическими задачами, выходцами с Запада, повредившими экономическому благосостоянию Греции.

Нам нет дела расследовать, отчего это зависело, только несомненно, что с этого времени промышленность, торговля и капиталы переходят в Греческой империи к иностранцам. Правда, и до этого времени, в особенности венецианцы, заметно забирают в свои руки коммерческие дела в Греции; но с XII в. это стало каким‑то Роковым законом для греков. Латиняне появились во всех городах и местечках Византийской империи; в Константинополе они заняли Целые кварталы. Но что всего хуже: это были люди все денежные, в сознании своего богатства смотревшие с презрением на греков. Один греческий историк XII в. (Киннам) замечает о венецианцах: имея право вести торговлю безданно, беспошлинно, они, «скоро и без меры разбогатев, сделались заносчивыми, стали обращаться с (нашими) гражданами будто с рабами и обращались так не только с людьми из низших сословий, но и с теми, которые пользовались у греков большими почестями».[1] Другой греческий историк XII‑XIII вв. (Никита Хониат) говорит вообще о тех же венецианцах: «Они целыми толпами и семьями променяли свой отечественный город на Константинополь, размножились здесь и усилились, приобрели огромное богатство и стали выказывать дерзость и гордость, так что не только враждовали к грекам, но не обращали внимания на царские угрозы и предписания. Их наглости превзошли всякое терпение».[2] Разумеется, греческий народ не мог питать любовь и сочувствие к разбогатевшим за его счет и притом крайне зазнавшимся латинянам. Это чувство легко могло примешиваться к тому чувству нерасположения, какое уже существовало у греков вследствие недавно произошедшего религиозного разрыва между Восточной и Западной церквами. По обычаям того времени, при учреждении каждой иноземной торговой фактории, прежде всего воздвигали церковь, потом уже вымащивали площадь, строили дома, лавки и магазины. Фактория представляла из себя нечто обособленное, замкнутое, имевшее в центре у себя храм, где совершалась служба по обычаям и обрядам Западной церкви, где совершали литургию на опресноках, пели и читали в символе: filioque и пр.[3] Как было не чувствовать к этим богатым и гордым латинянам сильнейшей ненависти, ведь они, имея свои церкви, своих священников, без сомнения, смотрели на себя как на единственных истинных христиан среди общества еретиков. С другой стороны, и латинянам в данном случае открывался повод еще более презирать греков, так как греки на презрение отвечали презрением и избегали латинского богослужения. Таким образом, наплыв иностранцев–латинян на Восток в эпоху крестовых походов был одним, хотя и из некрупных, но все же камнем преткновения, о который все больше и больше разбивалось религиозное единение греков с латинянами. — Главная причина, почему крестовые походы служили к возрастанию вражды между данными Церквами, заключалась, впрочем, не в этом, а в варварстве, грабеже и убийствах, какими сопровождались для греков эти походы рыцарей Креста. Самый первый же крестовый поход наводит ужас и оцепенение на греков. Неужели это наши братья христиане? Вот вопрос, который невольно приходил на мысль каждому греку, когда он видел крестовые полчища, предводимые Петром Пустынником, Готшальком. Эти передовые толпы крестоносцев уже с первого раза предубеждали православных против западной набожности и благочестия. Их путь ознаменован был таким варварством, какого никак не ожидали греки. Первые крестоносцы — это были люди, принадлежавшие к низшему, грубому и испорченному классу общества. Конечно, грекам, выносившим на своих плечах всю тяжесть этого похода, было не до вопроса: были ли это лучшие люди Запада или же подонки общества? В них видели они лишь злодеев, пришедших с Запада с целями, однако же, самыми священными; ненависть с этих крестоносцев переносилась на весь христианской Запад. От первых крестовых дружин подданные Греческой империи потерпели, по мнению историка крестовых походов Мишо, более, чем сами турки от их первых подвигов.[4] Правда, дальнейшие дружины крестоносцев вели себя несравненно лучше своих предшественников, но уже нельзя было истребить из умов православных людей предубеждений против латинян, представляемых первыми крестоносцами. С другой стороны, вождям и позднейших крестовых дружин нельзя было удержать буйную толпу и самим удержаться в пределах умеренности. Возникало множество мелких ссор и стычек, и в результате выходило то, что греки в латинянах видели только людей, преданных делам тьмы, богохульно прикрывающих знамением Креста величайшие преступления.[5] Неудивительно после этого, если крестовые походы были в глазах греков величайшим злом, каким только когда‑либо заявили себя латиняне. По меткому выражению одного нового греческого историка (Досифея Иерусалимского), «крестовые походы были священной войной в том же смысле, в каком проказа называется священной болезнью». Греки ничего так не желали, как того, чтобы скорее наступил конец этим, по имени крестовым, а по делу — варварским походам. Вскоре после того, как латиняне наводнили Восток, греки это свое желание, эти надежды облекли даже в форму религиозной легенды, записанной одним историком, современником первых крестовых походов. «При императоре Алексее Комнине в 1106 году явилась на небе комета, идущая с запада к востоку, показывалась она в продолжение сорока суток и потом скрылась. Царь потребовал от одного из своих царедворцев (префекта [6] Василия), считавшегося умным, разъяснить, что значит появление и исчезновение этой кометы. Царедворец, по рассказу историка, находясь в недоумении, испросил себе сроку на размышление и по дороге зашел в храм Иоанна Богослова и молился. И когда напала на него дремота, то он увидел во сне святого, одетого в священную одежду, и на предложенный вопрос о комете отвечавшего, что появление кометы указывает на нападение латинян (кельтов) на Восток, а что она пропала, это указывает, что латиняне будут истреблены».[7] Очевидно, греки этого времени везде, где ни случится, видели такое или другое указание на ненавистных латинян.

Одним из очень крупных фактов, относящихся к эпохе первого столетия крестовых походов, — фактов, произведших сильное, неизгладимое впечатление на греков, и подбавивших еще и еще немного желчи в ту чашу, какую теперь пили греки от латинян, — это было плачевное событие разорения, опустошения и поругания латинскими выходцами с Запада главнейшего между греческими городами — Фессалоники, считавшейся «вторым оком империи».[8] Случай этот был в 1185 году. При взятии Фессалоники латиняне выразили в ужасных размерах ту ненависть, какою они были исполнены в отношении к грекам. Последние встретились здесь не с братьями во Христе, а с какими‑то исчадиями преисподней. Латиняне смотрели на фессалоникийцев, как на людей, отверженных Богом и осужденных от Него на наказание. Греческий историк Никита Хониат представляет нам разительное описание злодейств иноземцев в Фессалонике. Послушаем, что говорит он: «Не то изумляет нас, что они грабили вещи, а то, что они повергали на землю Св. иконы Христа и его угодников, попирали их ногами, и если находили на них какое‑либо украшение, срывали его как попало, а самые иконы выносили на перекрестки для попрания прохожих или же употребляли вместо топлива при варке пищи. Всего же нестерпимее и нечестивее то, что некоторые из них, вскакивая на Престол, плясали на нем, бесчинно прыгали, распевая какие‑то варварские отвратительнейшие народные песни, и совершали срамное на месте святе. Одним из вождей, сидя на коне, въехал в храм мученика Димитрия. Миро, истекавшее из гроба этого мученика, латиняне черпали кувшинами и кастрюлями, вливали в рыбные жаровни, смазывали миром сапоги и безо всякого уважения употребляли на другие потребности, для' которых обыкновенно употребляется масло. Когда православные собирались в храм для богослужения, то грубые и наглые солдаты–латиняне не оставляли собравшихся в покое. Они приходили в храм в это время и, делая вид, что будто совершают молитву, бесчинно разговаривали между собой и безобразно кричали, насильственно хватали кого‑либо из молящихся за горло, давили их и тем прерывали пение. Мало того: некоторые из них, показывая вид, что они подпевают, выкрикивали песни срамные или же лаяли по–собачьи».[9] Что же касается житейских отношений победителей к побежденным, то историк Никита Хониат рассказывает такие вещи, что о них остается только умолчать.[10] Описывая занятие Фессалоники латинянами, много самых жестких выражений, самых энергических восклицаний расточает пораженный этим событием греческий историк и заключает свою речь знаменательными, полного глубокого убеждения и силы словами, вполне выясняющими те отношения, в каких очутились латиняне и греки к концу XII в. Он говорит: «Таким образом, между ними и нами утвердилась величайшая пропасть вражды; мы не можем соединиться душами, хотя и бываем во внешних сношениях и часто живем в одном и том же доме». Историк обзывает латинян «проклятыми».[11]

Неизгладимо сильно было впечатление на греков от занятия Фессалоники латинянами, позволявшими себе при этом неожиданное варварство. Это впечатление, кроме греческого историка, прекрасно изображено тогдашним греческим писателем, митрополитом Евстафием Фассалоникийским, современником, описавшим это горестное событие в сочинении «О завоевании Фессалоники латинянами».[12] К тому, что нами сказано о завоевании Фессалоники, на основании историка Никиты, можно прибавить еще следующие характеристические черты, встречаемые у Евстафия: улицы покрылись трупами, которые все, благодаря хищничеству завоевателей, оставались в обнаженном состоянии. Мало того: латиняне позволили себе самое наглое поругание над трупами побежденных греков. Человеческие тела умышленно были расположены рядом с падшими ослами, убитыми собаками и кошками, и притом им даны были такие позы, как будто они хотят обняться и удовлетворить чувственные похоти (cap. 98). Трупы умерших долгое время оставались непогребенными, и когда завоевателей просили исполнить этот общечеловеческий долг, они с насмешкой отвечали: «Мы привыкли к этому; притом же такое зрелище и такой запах доставляют нам наслаждение». Наконец, тела погибших были сожжены, но вместе с трупами разных животных (cap. 107). Греческие храмы не только не останавливали неистовства победителей, но, кажется, еще более разжигали его. Многие из побежденных, ввиду тяжести бедствий, искали себе если не защиты, то утешения в храмах, и возглашали: κύριε έλέησον,[13] но латиняне врывались в храмы и, нимало не уважая святости места, резали богомольцев, приговаривая: «вот что это значит: κύριε έλέησον», и безумно хохотали при этом (cap. 99). Женщины и девы делались добычей скотской страсти солдат, причем цинизм не знал себе границ (ibid). Многие мужчины и женщины из числа фессалоникийцев, не имея сил перенести несчастье, бросались с крыш и разбивались или тонули в колодцах (cap. 104). Кто остался жив после завоевания города латинянами, для тех началась ужасная жизнь: носы у побежденных были или разбиты, или отрезаны победителями, так что приятель не мог узнать в лицо своего приятеля и должен был спрашивать: да кто он? (cap. Ill); одежды почти ни у кого не было: многие считали себя счастливыми, что имели обрывок рогожки, которым могли прикрыть свои чресла (cap. 108); хлеба не было, и если грек обращался к латинянину с просьбой о хлебе, то получал в ответ название «чёрта» и удары (cap. 113).

Но взятие Фессалоники было не единственным случаем проявления неистовства латинян над греками. Что было при занятии латинянами Фессалоники, то же позднее повторилось при нашествии тех же латинян на Византию. Событие это, совершившееся в начале XIII в. и имевшее печальное следствие для столицы, переполнило чашу страданий, какую пришлось выпить до дна грекам по вине своих западных братий по вере. Завоевание Константинополя латинскими крестоносцами, обратившими свой меч вместо неверных на таких же христиан, как и они сами, произошло в 1204 г., 13–го апреля. Нужно знать, с какой гордостью и восторгом смотрели на свою столицу — Константинополь — греки, с ее священными памятниками древности, с ее замечательнейшими произведениями искусств, чтобы понять, какой непримиримой ненавистью должны были дышать они на латинян после указанного события. Греки любили называть Византию «общей столицей всей Вселенной и всеобщим пристанеем».[14] Но гордость греков — Византий — не только завоеван латинянами, но и разграблен, но и поруган; могли ли когда‑либо греки простить это латинянам? Никита Хониат, современник и очевидец события, оставил нам как живое изображение той скорби, какой проникнут был каждый грек при виде несчастья, так и описание самого неистовства латинян в Византии. Никита пишет: «Вот разметаны по нечистым местам останки мучеников! О чем и слышать страшно, это самое можно было видеть тогда: именно, как божественная Кровь и Тело Христово повергались и проливались на землю. Расхищая драгоценные сосуды, латиняне одни из них разбивали, пряча за пазуху бывшие на них украшения, а другие обращали для обыкновенного употребления за своим столом, вместо корзинок для хлеба и кубков для вина, как истинные предтечи антихриста», замечает историк. «Драгоценный престол Софийского храма, состоящий из разнообразных веществ, при посредстве огня слитых в одно прекрасное целое, крестоносцы изрубили на части и разделили между собой. Все украшения, золото, серебро, драгоценные камни были сорваны со своих мест. В храм вводили вьючных животных, на которых вывозились сокровища церковные, доводили их до самого алтаря, и так как некоторые из них подскальзывались и не могли подняться на ноги по гладкости полировки каменного пола, то здесь же и закалывали их кинжалами, оскверняя таким образом их пометом и разлившеюся кровью священный церковный помост. Вот какая‑то женщина, — продолжает живописать историк, — исполненная грехами, гудок неприличных, соблазнительных и срамных напевов, уселась на патриаршем месте (сопрестолии), распевая свою визгливую мелодию, а потом бросилась в пляску, быстро кружась и потрясая ногами.[15] И не эти только беззакония совершались, а другие нет, — или эти более, а другие менее; но всякого рода преступления с одинаковым рвением совершались всеми» (т. е. победителями). «И вот мы видели, — продолжает историк, — много такого, что совершенно противоположно было тому, что у христиан называется благочестивым и сообразным со словом веры».[16] Замечательно: в грабеже участвовали не одни солдаты, но и духовные лица из латинян. Константинополь издревле славился не одним богатством, но и обилием святынь. Императоры Греции отовсюду собирали сюда священные и досточтимые предметы христианской древности.[17] И вот, в то время, как солдаты расхищали золото и серебро, и драгоценности,[18] латинские монахи и аббаты хищнически устремились на драгоценные сокровища святынь и для достижения цели не пренебрегали никакими насильственными средствами. Один из таковых, парижский аббат Мартин Литц, получил известность своей наглостью в грабеже святынь, и однако же западными хронистами этот человек именуется за все это хотя и хищником, но святым хищником — praedo sanctus.[19] Таким способом многие из священных сокровищ Греческой церкви перешли на Запад; особенно обогатились ими церкви в Риме, Париже и Венеции.[20] Что мог чувствовать, кроме крайней ненависти, народ греческий, видя все это? Общественное положение греков в Константинополе доходит до невыносимой крайности. Никита Хониат замечает: «Латинские солдаты не давали пощады никому и ничему; они не хотели иметь общения с покоренными даже в пище и содержании, держали себя в отношении к ним высокомерно и несообщительно, обращали их в рабство или выгоняли из дому». Жены и монахини рассматривались грубыми завоевателями, как естественная добыча для их чувственности.[21] Приведенный нами рассказ о завоевании Константинополя мог бы, пожалуй, подвергаться сомнению, так как он заимствуется от свидетеля грека, если бы сама современная Западная церковь со своей стороны не давала нам свидетельства, что рассказанное греческим писателем не напраслина, не клевета на латинян. Папа Иннокентий III писал на Восток к кардиналу Петру следующее письмо, направляя речь против крестоносцев, забывших свои обеты: «Вы дали обет употребить старания для освобождения Св. Земли из рук неверных, а вместо того безрассудно уклонились от чистоты вашего обета. Вы подняли оружие не против неверных, но против христиан, возжелали не возвращения Св. Земли, но обладания Константинополем, предпочитая земные богатства небесным благам. А хуже всего то, что некоторые из вас не пощадили ни религии, ни возраста, ни пола, но, совершая в глазах всех блудодеяния и прелюбодеяния, предавали насилию не только простых жен, но и дев, посвятивших себя Богу. Недостаточно вам было императорских сокровищ и имущества людей знатных и простых, вы простерли свои руки на богатства церковные и, что всего преступнее, — на предметы священные, ибо вы похищали священные одежды и уносили иконы, кресты и мощи, так что Греческая церковь при всех своих страданиях не пожелает возвратиться к апостольскому престолу и, видя в латинянах пагубные примеры и дела тьмы, по справедливости возненавидит их более, чем псов».[22] Иннокентий, как видим, в описании разграбления Константинополя латинянами почти буквально повторяет свидетельство Никиты Хониата о том же событии и тем подтверждает, вне всякого сомнения, рассказ греческого историка. Папа не ошибался, когда говорил, что за эти поступки греки возненавидят латинян, как псов. Греки глубоко были возмущены насилиями и неуважением к их религиозным убеждениям со стороны латинян! И в самом деле, как было не возмущаться? По мнению одного новейшего историка, «это завоевание Константинополя латинянами вело за собою величайшие изменения в положении греческого народа, как никакое другое событие. Господство римского права и гражданских учреждений теперь подорвано на Востоке, и отсюда‑то, по нему, должно производить все позднейшие печальные и неблагоприятные явления в отношении византийского царства, православной Церкви и греческой нации».[23] Видя странное поведение своих западных собратий во Христе, Никита Хониат восклицал, обращая внимание своих современников на события в Константинополе: смотрите, таковы‑то латиняне, «этот народ, который считает себя более благочестивым и праведным, более точным блюстителем Христовых заповедей, чем греки; вот эти ревнители, поднявшие на рамена свой Крест; они, — замечает Хониат, — оказались полнейшими лицемерами».[24] Без сомнения, под влиянием сознания тяжести бедствий, каким подвергли латиняне византийцев, под предлогом освобождения Св. Земли, этот историк прямо и решительно заявляет: «Непомерная ненависть к нам латинян и крайнее несогласие наше с ними не допускают между нами ни на одну минуту мысли о дружелюбии».[25] От латинян греки стали ожидать только одного худого и притом в высшей степени: «Какого самого ужасного зла не сделают люди, — говорит Никита о латинянах, — которые собрали в своем сердце такую злобу к грекам, какой никогда не имел сам древний змей, враг рода человеческого?»[26] После этого можно ли было ожидать, чтобы разъединение Церкви христианской, совершившееся в XI в., пришло снова к целостности, уврачевалось в века, последующие за этим печальным событием? И не греки тому виною!

Лишь только совершился факт завоевания Константинополя латинянами, как начался ряд мер, направленных к стеснению и подавлению православной веры и Церкви; и это продолжалось во все более чем пятидесятилетнее правление латинских императоров в Константинополе. Оказалось, что сам папа Иннокентий лишь исполнял пустую формальность, когда порицал крестоносцев за взятие Византии; в душе же он был рад такому событию и восхищался возможностью важных религиозных последствий. Эти свои задушевные мысли Иннокентий выразил в письме на имя епископов и аббатов, бывших в среде крестоносцев в Константинополе. Папа патетически писал: «В Писании сказано, Бог пременяет времена и поставляет царства; в наше время, к нашей радости, это, видимо, исполняется на царстве Греческом. Бог передал Византийскую империю от гордых — смиренным, от неповинующихся — послушным, от отделившихся — верным сынам Церкви, т. е. от греков — латинянам».[27] В другом письме на Восток папа выражает надежду, что с завоеванием Константинополя обратятся к римской вере не только византийцы, но и Иерусалим с Александрийской церковью.[28] С этой целью Иннокентий делает распоряжения, которые грозили опасностью и вере, и церкви Греческой. Еще в том же году, когда совершилось занятие Константинополя западными, папа предписывал поставить в Константинополе священников и клириков для исполнения латинского богослужения; при этом папа внушительно замечал, что было бы достойно порицания оставаться без богослужения по римскому обряду там, где, быть может, латинскому народу навсегда суждено оставаться властителем.[29] Под влиянием таких идей, латинский патриарх в Константинополе, которого поспешили поставить западные, приходит скоро к вопросу: уж не следует ли насильственно обратить греков к латинству? С этим вопросом патриарх адресуется к Иннокентию. На первый раз папа отвечает на этот вопрос не совсем определенно, но во всяком случае с явным наклонением в пользу положительного решения предложенного ему вопроса. Иннокентий писал патриарху: «Если греки не могут быть отклонены тобой от их богослужения и от их совершения таинств, то оставь им и то и другое, — пока я по зрелом размышлении не положу относительно этого дела чтолибо другое».[30] Этого зрелого размышления недолго ждали греки со стороны папы. В 1213 г. возгорелось сильное гонение на греческих христиан со стороны латинян. Это гонение получило особенную напряженность по прибытии в Константинополь папского легата Пелагия (кардинала, епископа Альбанского), поразившего греков как своею надменностью, так и пышностью свиты, блиставшей пурпуровым цветом одежды, на который, по понятию туземцев, имели исключительное право только императоры. Он начал свою деятельность угрозами и преследованием всех, отказавшихся повиноваться уставам Римской церкви; запретил греческое богослужение, ввергнул в темницу православных священников и монахов, грозя упорным даже смертной казнью. Многие из них искали спасения в бегстве, между тем как знатнейшие византийцы, встревоженные жестокими мерами, требовали от тогдашнего латинского императора в Константинополе Генриха (Эрика по греческому произношению) отвращения гонения. Они прямо говорили императору: «Мы признаем твою власть, но во внешних только делах, а не в духовных и делах совести. Мы не можем отказаться от своих обрядов и от того, что считаем священным для себя». Опасаясь возмущения в самых стенах столицы, император Генрих велел отпереть греческие церкви и освободить из темницы монахов и священников, пострадавших за приверженность к православию.[31] Но конечно, эта мера не изгладила того тяжелого, мучительного впечатления, какое должны были производить и производили на греков самоуправство и нетерпимость латинян.

В таких‑то чертах изображается историками отношение латинян к грекам в XII и XIII вв. Что, кроме чувства глубочайшего нерасположения, могли в себе воспитывать греки в отношении к западным христианам? Рознь, которая все более и более устанавливалась между двумя христианскими народами, делалась еще резче, решительнее, когда и греки, со своей стороны, в рассматриваемое время не упускали также случая вредить латинянам на Востоке. Они пользовались представлявшимся случаем, чтобы на заносчивость и грубость латинян отвечать причинением им неприятностей. Их терпение, в особенности с течением времени, истощалось, и жестокость являлась возмездием этому народу за его Деяния. Если прочтем у Никиты Хониата рассказ об отношении греков при императоре Мануиле к армии одного вождя крестоносцев, Конрада III, то увидим, что еще до разграбления Константинополя греки подозрительно и недружественно смотрели на полчища латинян, пугавшие первых своими передвижениями через области восточной империи. Жители греческих городов затворяли ворота, когда приближались к ним крестоносцы; продажу съестных припасов вели особым образом: греки спускали веревки со стены и требовали, чтобы крестоносцы привязывали к ним монеты, следующие за продаваемые вещи, а затем уже спускали на тех же веревках хлеб и прочие съестные припасы, причем продавцы не только обвешивали и обмеривали покупателей, но даже и вовсе ничего не давали, получив деньги вперед, или же примешивали к проданной муке известь, вредную для здоровья. Сам император не оставался в стороне от этих действий. Он или приказывал делать тайные засады против проходивших войск, или же подговаривал турок напасть врасплох на крестоносцев.[32] Так относились греки к крестоносцам, временным гостям своих стран, так же или даже хуже относились они к латинянам, еще ранее того осевшим в Византийской империи. Достоин исторического внимания следующий случай взрыва народного негодования со стороны греков против латинян во второй половине XII в. На престол византийский вступает Андроник I, имевший повод к неудовольствию на латинян. Этого было достаточно для византийцев, чтобы произвести избиение латинян в Константинополе. По словам Никиты Хониата, «жители Византии поднялись против латинян, согласившись между собой на дружное нападение, — началась битва на суше и море. Латиняне бросились спасать себя, кто как мог, оставив на произвол грабителей свои дома, полные богатства. Одни из них рассеялись по городу, другие укрылись в знатных домах, иные искали спасения на кораблях единоплеменников. А кто был пойман, те все были осуждены на смерть и все без исключения лишились имущества».[33] Западный историк того времени Вильгельм Тирский передает рассказы об ужасных вещах, случившихся в это восстание греков на латинян. «Целая часть города, населенная латинянами, — говорит он, — была выжжена. Также церкви, в которых многие из них искали себе убежища, были преданы огню. В латинском госпитале больные были сброшены со своих кроватей. Даже кости умерших латинян были вырыты из могил и влачимы по улицам и переулкам. Папский легат, кардинал Иоанн, был обезглавлен, и голова его была привязана к хвосту собаки, которая и разгуливала по городу. Греческие священники и монахи, — по словам Вильгельма, — показывали при этом самое деятельное участие. Они награждали деньгами убийц, ходили по домам и отыскивали скрывшихся в них латинян и отдавали их палачам. Более 4000 латинян, в качестве рабов, было продано туркам и другим варварам. Латиняне, со своей стороны, убегая на кораблях из Константинополя, грабили все греческие города, какие только встречались на пути, а жителей избивали мечом».[34]

Вот те факты глубокой национальной вражды, в каких в XII и ΧΠΙ вв· выражалось взаимное нерасположение латинян и греков. Эти факты имели место собственно в политических и общественных отношениях двух христианских народов, но они совершенно естественно в то же время полагали новые неодолимые препятствия к братолюбивому сближению Востока с Западом и в области религиозной. Заклятые враги в жизни не могли быть друзьями по убеждениям. Латиняне видели в греках людей негодных во всех отношениях и, следовательно, низко ценили и религиозные обряды, и убеждения их; в свою очередь, греки видели в латинянах варваров во всех отношениях, не исключая религии.